Каждый православный храм – это мир во всем его теологическом многообразии. Вселенная верующего. Но каждый православный храм – это мир вдвойне. Потому как с момента своего появления он начинает жадно вбирать и впитывать в себя все веяния и события его окружающего. От того-то старые храмы насыщены значениями настолько, что их буквально распирает от истекающих во все стороны смыслов.
А потому, воздвигнутые во имя Господа и предназначенные для единой молитвы, в разных местах крещенного мира храмы православные столь различны по своим судьбам и значениям. И не найти среди них двух одинаковых, пусть даже поставлены они по типовому проекту.
От того так захватывает даже и не особо истово верующего путь паломников. Постигающих эту землю в захватывающем возвышенном движении – от храма к храму.
Святыня в твердыне
А начать путь, обоснованный сим заделом, я хотел бы с одного из самых любимых православных храмов – Георгиевской церкви в Старой Ладоге.
Церковь эта белостенная, человечная и человеческая по размерам и очертаниям, занимает, однако, центральное место внутри стародавних серых стен Староладожской крепости. Кроме Георгиевской святыни и какой-то случайно-легкомысленной на фоне ее беленых каменных стен деревянной церквухи Дмитрия Солунского (являющейся «летней» для первой), внутри крепости ничего больше и нет. Не сохранилось. Березы явно проросли совсем недавно.
От того-то и выглядит все так, словно сама твердыня на берегу Волхова была поставлена с единственной целью – понадежнее огородить храм от случайностей и волнений бренного мира.
Заповеданная светозарность
При первом взгляде Ладожский храм поражает своим простым величием. В нем – лаконизм в чистом виде. Доведенный до абсолюта. Ничего лишнего. Стены тянут взор вверх, к стройному, как девичья шея, барабану, увенчанному скромной шлемовидной главкой. И далее, выше, в горнее.
Небосвод здешний, живой, текучий, а временами и нервный, лишь усугубляет вескость и отвлеченность храма. То степенно и равнодушно соблазняя землю облаками, то изрываясь ошметами грозных туч, то разливаясь несказанной синевой, небеса эти словно пытаются заглянуть под смиренно опущенные долу глаза. Пытаются и не могут.
Мне доводилось любоваться этим храмом в разные времена года. И яркой весной, когда он особенно ослепителен на фоне юной зелени и звенящих клейкими листиками берез, нежные тени которых с упоением ласкают неровные стены. И буйным летом, когда на фоне черного грозового неба он вдруг вспыхивает в лучах, простертых сквозь просвет столь ярко, что глаза невольно зажмуриваются. И обреченной осенью, когда он предстает драгоценным кристаллом в пылающем обрамлении багреца и золота увядания дерев и трав. И... зимой? Увы, зимой видеть не доводилось, и могу только представить себе каким изысканным может быть его белоснежие на свежем снегу.
Эта светозарность делает храм еще и ежедневной забавой для солнца, прихорашивающего его своими окрыленными лучами, едва только они, проглядывая над правым склоном Волхова, и нежно скользнув по изгибам апсиды, начинают свою утонченную тактильную игру, которая заканчивается на закате, когда, прощаясь, светило через отверстые двери пронзает снопом ярого огненного света загадочное темное нутро церкви, оживляя лики молчаливых персонажей, удивленно выступающих из алтаря.
Величие возраста
Первородная простота явно высвечивает первобытную архаику архитектуры. Что соответствует возрасту.
Георгиевская церковь возникла еще до той поры, когда монголы разорили Русь на юге и востоке, а всякие «немцы» решили, что могут безнаказанно шастать своими железными «свиньями» с северо-востока. Мелькала даже, сколь логичная, столь бездоказательная выдумка, что к строительству приложил руку сам Рюрик, во время своего непродолжительно-выжидательного «сидения» в Ладоге.
Более реально, что церковь, посвященную святому воителю, воздвигли в честь какой-то победы над очередным супостатом. Возможно, это был 1164 год, когда ладожане накостыляли шведам. Хотя многие корифеи считают, что это могло случиться и раньше, в XI веке, еще при Ярославе Мудром.
Вызывающая скупость декора имеет свое логичное продление внутри этого простого четырехстопного храма. Где, тут и там, на глаза попадаются столь же обузданные спокойствием фрески, сохранившие, однако, подавленную природную страсть иконописцев. Мастеров, явно имевших перед собой византийские примеры, пропущенные через славянские души и уготованные здешнему восприятию. Возносящийся Иисус, ангелы, апостолы, пророки, святители, светло-скорбная Богородица – все они словно говорят нам о чем-то своим беззвучным языком, обреченно взывая из темной бездны «домонгольской» эпохи.
То, что все это дошло до нашего времени, иначе как чудом не назвать. К несчастью, фрески, имеющие мало аналогов ввиду своей ветхости, «открыли» раньше, чем научились сохранять. Это был 1780 год. Так что ко времени научной реставрации в 1930-х многое уже никакому восстановлению не подлежало. Увы.
Самая впечатляющая лично меня фреска – «Чудо Георгия о змие». Она находится на первом ярусе, справа от алтаря.
Тут – не тот грациозный иконописный конник над извивающимся драконом, пригвожденным тонким копьем, к воспоминанию о котором взывает название. Здесь, на ладожской фреске, изображен вовсе и не момент убийства, а нечто гораздо более гуманное и глубокомысленное, и высшее по значению. Обуздание и приручение грозного супостата, который смиренно тащится за спасенной царевной, которая ведет его за собой, словно послушного телка. Куда?
Да и сам святой Георгий на своем сизоватом коне выглядит вовсе не героически – скорее философски, задумчиво и отстраненно.
О чем задумался победитель змия?
Андрей Михайлов-Заилийский. Писатель, автор дилогии «К западу от Востока. К востоку от Запада» и географического романа «Казахстан»
Фото автора
