Сами казахи видели в угонах табунов лишь древний способ восстановления справедливости. Своего рода юридический акт. О том, как относились к этому власти Российской империи – рассмотрим ниже.
Торжество справедливости без бумаги
Нужно отметить, что юридическая основа «правовой баранты» осознавалась еще самыми первыми «экспертами по киргиз-кайсакам», наблюдавшим степные нравы во времена присоединения к России казахов Младшего Жуза. Так, хорошо осведомленный оренбургский чиновник (а за одним исследователь) Петр Иванович Рычков, прекрасно разбиравшийся в степных нравах, писал следующее («Нижайшее представление о состоянии киргиз-кайсацких орд…», Оренбург, 1774):
«Между собою ж не имея никаких письмянных законов, управляются они исстари введенными у них обыкностьми и барантою (захватом и удержанием), от чего и случается, что одни у других угоняют лошадей, увозят людей и держат у себя до тех пор, пока в требовании своем не будут удовольствованы и помирятся».
Здесь любопытно, что в качестве объектов удовлетворения, наряду с традиционными лошадьми, упоминаются и пленники.
Все искушенные понимали, что именно отсутствие у степняков сильной власти (а не письменных законов) лежало в природе баранты. Еще один из ранних исследователей Яков Говердовский в своем труде «Обозрение киргиз-кайсакской степи, или описание страны и народа киргиз-кайсакского» (начало XIX века) сообщал по этому поводу:
«Когда обиженный предстанет к бию с просьбою, тут же влекут и ответчика, и таким образом разбирая происшествие на словах, оканчивают дело в полчаса; но ежели последний другого совсем рода, тогда бий посылает истца с детьми к старейшине оного рода требовать удовлетворения и в случае неисполнения велит барантовать, т. е. следующий иск отнять силою. А потом судья и истец отнятое разделяют поровну; а если невозможно будет совершить сие явным образом, тогда производят хищничество, нападая тайно на табуны или, дождавшись в скрытых местах самого обвиняемого, снимают с него оружие, одежду и уводят лошадь».
Ну, а если обвиняемый категорически не согласен с приговором? Как поступать в таком случае?
Вот тут и наступала мутная череда дальнейших «пересмотров» дела. Что, в конечном итоге, и приводило к выхолащиванию юридического акта восстановления справедливости, переводя все в бесконечную склоку.
Тот же Яков Говердовский продолжал:
«Сей род похищения нередко основывается на личных и несправедливых претензиях, а потому и подает право к отмщению, которое таким образом, переходя из рода в род, сделало между киргизцами повсеместное хищение за обиды дедов и прадедов; и вместо того, что прежние баранты совершались с воли родоначальников под управлением почтенных людей и производимы были только за великие претензии, т. е. за воровство 100 и более лошадей, ныне один баран, обидное слово – все производит баранту».
Где кончается право и начинается беспредел?
Нужно сказать, что сами казахи, вопреки мнению посторонних, применяли термин «баранта» не к любой краже скота. Знаток традиционной юриспруденции казахов, Николай Иванович Гродеков, военный губернатор Сырдарьинской области, так характеризовал эти отличия (1889):
«Тайный отгон скота не называют барантою, а воровством. Также под словом баранта не следует понимать набег с целью грабежа без особого к тому повода. Для того, чтобы набег мог быть назван барантою (барымта), требуется, чтобы: 1) оправились в путь днем, а не ночью; 2) открыто объявили этот набег барантою; 3) он имел целью получения удовлетворения за какой-нибудь ущерб, воровство, убийство, отнятие невесты или жены, обиду и т. д. Баранта производится еще в том случае, когда ответчик не позволяет взыскать с него присуждения бием».
Интересно, что выхолащивание старинного юридического обыкновения привело к тому, что уже в начале XX века, в глазах сторонних наблюдателей, баранта все более трансформировалась из «наказания» в «преступление». Ф. фон Шварц, немец, долгие годы проживавший в Ташкенте, сообщал немецким читателям («Туркестан – ветка индогерманских народов». Фрейбург, 1900):
«Баранта в настоящее время встречается у киргизов очень редко, потому что русская администрация обращается с ее участниками не как с героями, а как с грабителями. Суть баранты в том, что один аул или целый род предпринимает набег на соседний аул или род, чтобы отобрать хитростью или силой его скот… Если между двумя аулами или родами началась баранта, то нелегко предсказать, когда окончится вражда, потому что ограбленная сторона, в свою очередь, вынуждена из-за потери своего скота и чести предпринять новую баранту против обидчиков, и так эти взаимные разорения длятся годами и даже десятками лет».
Как судебные исполнители превратились в уголовников
Таким образом, к началу XX века «барантачество» незаметно перешло из сферы юридической в сферу уголовную. Непримиримая борьба русских властей (которые вообще-то, до поры, предпочитали не вмешиваться в традиционное право казахов) с «барантачами» как преступниками, и «барантою» как явлением велась во многом из-за того, что страдали не только сами казахи, но и казаки, крестьяне-переселенцы, военные и оседлые жители Средней Азии.
Тот же фон Шварц писал:
«Русскими чиновниками баранты между двумя аулами улаживаются таким образом, что третейский суд взвешивает потери обеих сторон на протяжении всей вражды, и та сторона, которая больше всех украла, принуждается к соответствующему возмещению в пользу стороны, которая пострадала от набегов».
Борьба приносила свои плоды. Постепенно менялся не только взгляд на «баранту», но и отношение к «барантачам», которые из лихих батыров героического прошлого в глазах общества все более обращались в назойливых конокрадов, воришек-вымогателей. Изменения стали кардинальными и дали свои плоды.
Так, «Туркестанские ведомости» (от 18 октября 1883 года) еще сетовали на то, что:
«Борьба с конокрадами для сельских жителей сделалась положительно невозможною; в большинстве случаев туземцы предпочитают идти на соглашение с конокрадом всегда известным окрестным жителям, и выкупают своих лошадей, уплачивая посредникам, т. е. главным пособникам конокрадства, нередко добрую половину уворованных лошадей. Выкуп этот известен в Средней Азии под скромным названием суюнчи».
Но спустя 30 лет та же газета («Туркестанские ведомости» от 12 сентября 1912 года) отмечала симптоматичное свидетельство перемен в борьбе, еще недавно казавшейся бесперспективной:
«Для преступлений отдельных лиц среди киргиз сохранились средневековые приемы и следствия и, и наказания. Не говоря о конокрадах, ... к которым применяют и допрос с пристрастием (нагайка, а чаще закрутка из веревки на голову), и калечение – вывертывание ног и рук, удары спиной о землю и т. п. средневековые наказания применяются и к мелким воришкам, и к пьяницам».
В глазах самих казахов барантачество как юридический казус все более уходило в область легенд и преданий, а с приравненными к ворам и пьяницам конокрадами в Степи особо не церемонились.
Андрей Михайлов-Заилийский. Писатель, автор дилогии «К западу от Востока. К востоку от Запада» и географического романа «Казахстан»
