Андрей Михайлов-Заилийский

Несмотря на все усилия, виноградники Казахстана так и не восстановились до тех размеров, которые они занимали до 1985 года. Когда волюнтаризм властей в Москве и рвение функционеров «на местах» в одночасье лишили республику того, что заботливо культивировалось многие годы.

Несмотря на то, что Михаил Васильевич Фрунзе оказался нерукопожатным персонажем казахстанской истории, его из этой истории чьими-то хотениями не вычеркнешь. Мало того, что он навсегда останется яркой фигурой мирового масштаба, нельзя не отметить, что своим прошлым он прочно связан с Семиречьем и городом Верный.

Если исходить из того, что любая история истекает из географии (а автор всегда опирается именно на это), то своим появлением Шымкент обязан двум географическим объектам. Первый из которых – таинственная речушка Кошкарата. А вторая – взметнувшаяся над ней горка, природная крепость, на которой и возник город. Там, на крутобоком взгорке между речками Бадам и Кошкарата, лежит самой природой укрепленное историческое ядро древнего города.

Долгое время Иссык-Куль таился в сердцевине горной Киргизии, возбуждая в основном интересы исследователей и единичных туристов. Его массовое «культурное освоение» для активного «цивилизованного отдыха» началось в 1960-е годы.

Боровое ныне раскручено до абсурда. Так что желающих приобщить себя к сему вожделенному, но, увы, не безразмерному клочку Казахстана сегодня куда больше, чем способен переварить без ущерба для себя этот реликтовый лесной оазис посереди целинных полей. Многим новоприезжим кажется, что все тут началось совсем недавно. И не думают, что дороги проторены давно, а отдыхающие валят в Боровое уже не первое столетие.

Несмотря на тавро «курорта», в Боровом всегда было гораздо больше здоровых, нежели больных. Это в своем нынешнем виде оно, релаксатница для гордых жителей сегодняшней столицы, может стать неприятной неожиданностью для вожделеющих полноценно отдохнуть. И то верно, наши люди ныне не лыком шиты, всегда могут сравнить сервис с какой-нибудь Турцией. И разочароваться по полной.

В самом центре российской северной столицы, на Стрелке Васильевского острова, бережно хранится почва из Казахстана. Для чего? А для того, чтобы ее могли увидеть все желающие!

Казахи Мангышлака выделяются на фоне своего народа многим. Но тут мы не станем рассматривать того, благодаря чему они с таким постоянством попадают в заголовки социальных новостей. Сегодня мне хотелось бы поразмышлять о таком необыкновенном свойстве адаевцев, как необычайная консервативность их духа, почтение к прошлому, возведенное в состояние фундамента менталитета, пламенная любовь не только к своему племени, но и к той земле, на которой они проживают.

Капчагай, про появление которого я уже рассказывал, разливаясь по Илийской долине поглотил множество попавших в зону затопления объектов. В рукотворных пучинах оказался предшественник нынешнего Кунаева (Новоилийска, Капчагая) поселок Илийский. Тот самый, где располагался Илийский мост и в окрестностях коего охотился на фазанов Лев Троцкий и куда отправлял своего «хранителя древностей» Юрий Домбровский.

Великолепные города, завоеванные джунглями, поражают воображение всякого сущего. Ангкор – эталон такого «потерянного» города. Впрочем, вовсе и не города – страны, нет, пожалуй, цивилизации, растворившейся в джунглях Камбоджи-Кампучии.

Ивангород попадает ныне в новостные ленты в основном в качестве символа возобновившегося противостояния России и Европы. Однако его демонстративная суть появилась задолго до того, как Нарва стала пограничной рекой.

Джаркент. Этот городок в сердцевине Илийской равнины стал примечателен еще в XIX веке. Благодаря одному строению, весьма примечательному для Российской империи.

Для Казахстана вороны – самые обычные и привычные из всех пернатых. Может они и не столь назойливы, как голуби, майны и всякая пернатая мелочь, однако массовое появление их огромных скоплений способно захватывать воображение даже самого продвинутого пользователя. Мне доводилось созерцать стаи, которые тянулись над головой по 15 минут! Вообще, наблюдение за воронами – истинное наслаждения не только для орнитолога, но и для любого истинного почитателя живой природы.

Не ведаю о чем массово мечтают поколения, подрастающие ныне. Куда они так устремлены, с неотрывным вожделением высматривая что-то неведомое в экранах смартфонов? Наверное – в будущее, туда, где можно применить свой ум, силу и энергию во благо... Во благо чего?

Пустыня сыграла архиважную важную роль в особенностях жизни и формировании мировоззрения Пророков. Здесь, где ничто не отвлекает и не расслабляет, хорошо думается о вечности. Здесь никто не помешает накоротко общаться с Богом.

Как любой, кто вырос в Советском Союзе, я вынес в себе генетическую любовь к Черном морю. Посещение которого явилось для меня своеобразным прологом к моей непоседливой жизни. Впервые посетив его берега еще в детстве, я эпизодически возвращался к ним в разные моменты своей жизни. Побывав за эти годы на всех его концах и переплыв с севера на юг.

Берега пролива Дарданеллы уже становились предметом моего повествования. В тот раз я завяз в самых темных глубинах истории, которая вершилась тут, где Восток и Запад всегда всматривались друг в друга с особенным упорством. Симптоматично, что именно здесь, в том же самом месте где когда-то стояли поверх наказанных вод понтоны Ксеркса, а после переправлялась в обратном направлении армия Александра Македонского, впервые переплыли в Европу и турки-османы.

Таллин, в бытность его столицей Эстонской ССР, был одним из моих любимых городов. В какое-то время я посещал его часто. Утром, приезжая на поезде из Ленинграда. А вечером, набродившись и напитавшись, опять садился на поезд и возвращался обратно.

Каждый раз в начале лета на юге Казахстана, тут и там, можно наблюдать феерическое зрелище. Приближаешься к какой-нибудь скалистой сопке, и явственно видишь, что вся она клубится каким-то розовым дымом. Если на этом остановиться, то останется уверенность во встрече с чем-то аномальным или сверхъестественным. Будто стал свидетелем начала извержения вулкана там, где его не должно быть по определению.

Бездна разверзлась за спиной с той поры, как вышибли меня за хроническую непосещаемость из родного Герценовского института и после двух лет жизни на невских берегах мне вольно-невольно пришлось расстаться с любимым Ленинградом. И все эти минувшие годы тоска по утраченному городу является моей постоянной спутницей.